Неточные совпадения
Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской
толпы, которая сдержанно и свободно
двигалась и переговаривалась пред беседками. Он узнал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его брата, и нарочно, чтобы не развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая его, почему он опоздал.
Она еще издалека почувствовала приближение мужа и невольно следила за ним в тех волнах
толпы, между которыми он
двигался.
Ночами перед Самгиным развертывалась картина зимней, пуховой земли, сплошь раскрашенной по белому огромными кострами пожаров; огненные вихри вырывались точно из глубины земной, и всюду, по ослепительно белым полям, от вулкана к вулкану
двигались, яростно шумя, потоки черной лавы —
толпы восставших крестьян.
Самгину показалось, что
толпа снова
двигается на неподвижную стену солдат и
двигается не потому, что подбирает раненых; многие выбегали вперед, ближе к солдатам, для того чтоб обругать их. Женщина в коротенькой шубке, разорванной под мышкой, вздернув подол платья, показывая солдатам красную юбку, кричала каким-то жестяным голосом...
По торцам мостовой, наполняя воздух тупым и дробным звуком шагов, нестройно
двигалась небольшая, редкая
толпа, она была похожа на метлу, ручкой которой служила цепь экипажей, медленно и скучно тянувшаяся за нею. Встречные экипажи прижимались к панелям, — впереди
толпы быстро шагал студент, рослый, кудрявый, точно извозчик-лихач; размахивая черным кашне перед мордами лошадей, он зычно кричал...
Толпа, отхлынув от собора, попятилась к решетке сада, и несколько минут Самгин не мог видеть ничего, кроме затылков, но вскоре люди, обнажая головы, начали
двигаться вдоль решетки, молча тиская друг друга, и пред Самгиным поплыли разнообразные, но одинаково серьезно настроенные профили.
Затем Самгин видел, как отступавшая
толпа точно уперлась во что-то и вдруг, единодушно взревев,
двинулась вперед, шагая через трупы, подбирая раненых; дружно треснул залп и еще один, выскочили солдаты, стреляя, размахивая прикладами, тыкая штыками, — густейшим потоком люди, пронзительно воя, побежали вдоль железной решетки сквера, перепрыгивая через решетку, несколько солдат стали стрелять вдоль Невского.
Это командовал какой-то чумазый, золотоволосый человек, бесцеремонно расталкивая людей; за ним, расщепляя
толпу, точно клином, быстро пошли студенты, рабочие, и как будто это они толчками своими восстановили движение, —
толпа снова
двинулась, пение зазвучало стройней и более грозно. Люди вокруг Самгина отодвинулись друг от друга, стало свободнее, шорох шествия уже потерял свою густоту, которая так легко вычеркивала голоса людей.
Пока он рассказывал, Самгин присмотрелся и увидал, что по деревне
двигается на околицу к запасному магазину густая
толпа мужиков, баб, детей, —
двигается не очень шумно, а с каким-то урчащим гулом; впереди шагал небольшой, широкоплечий мужик с толстым пучком веревки на плече.
Выбежав на площадь, люди разноголосо ухнули, попятились, и на секунды вокруг Самгина все замолчали, боязливо или удивленно. Самгина приподняло на ступень какого-то крыльца, на углу, и он снова видел
толпу, она
двигалась, точно чудовищный таран, отступая и наступая, — выход вниз по Тверской ей преграждала рота гренадер со штыками на руку.
На улице было людно и шумно, но еще шумнее стало, когда вышли на Тверскую. Бесконечно
двигалась и гудела
толпа оборванных, измятых, грязных людей. Негромкий, но сплошной ропот стоял в воздухе, его разрывали истерические голоса женщин. Люди устало шли против солнца, наклоня головы, как бы чувствуя себя виноватыми. Но часто, когда человек поднимал голову, Самгин видел на истомленном лице выражение тихой радости.
Мелко шагали мальчики и девочки в однообразных пепельно-серых костюмах, должно быть сиротский приют, шли почтальоны, носильщики с вокзала, сиделки какой-то больницы, чиновники таможни, солдаты без оружия, и чем дальше
двигалась толпа, тем очевиднее было, что в ее хвосте уже действовало начало, организующее стихию. С полной очевидностью оно выявилось в отряде конной полиции.
Появились пешие полицейские, но
толпа быстро всосала их, разбросав по площади; в тусклых окнах дома генерал-губернатора мелькали,
двигались тени, в одном окне вспыхнул огонь, а в другом, рядом с ним, внезапно лопнуло стекло, плюнув вниз осколками.
Толпа, покрикивая, медленно разорвалась на три части: две отходили по косой вправо и влево от колокольни, третья
двигалась по прямой линии от нее, все три бережно, как нити жемчуга, несли веревки и казались нанизанными на них. Веревки тянулись от ушей большого колокола, а он как будто не отпускал их, натягивая все туже.
Вслед экипажам и встречу им густо
двигалась толпа мужчин, над ними покачивались, подпрыгивали в седлах военные, красивые, точно игрушки, штатские в цилиндрах, амазонки в фантастических шляпах, тонконогие кони гордо взмахивали головами.
Захлестывая панели,
толпа сметала с них людей, но сама как будто не росла, а, становясь только плотнее, тяжелее,
двигалась более медленно. Она не успевала поглотить и увлечь всех людей, многие прижимались к стенам, забегали в ворота, прятались в подъезды и магазины.
Безвольно и удрученно Самгин
двигался в
толпе людей, почему-то вдруг шумно повеселевших, слышал их оживленные голоса...
Самгин видел, как лошади казаков, нестройно, взмахивая головами,
двинулись на
толпу, казаки подняли нагайки, но в те же секунды его приподняло с земли и в свисте, вое, реве закружило, бросило вперед, он ткнулся лицом в бок лошади, на голову его упала чья-то шапка, кто-то крякнул в ухо ему, его снова завертело, затолкало, и наконец, оглушенный, он очутился у памятника Скобелеву; рядом с ним стоял седой человек, похожий на шкаф, пальто на хорьковом мехе было распахнуто, именно как дверцы шкафа, показывая выпуклый, полосатый живот; сдвинув шапку на затылок, человек ревел басом...
Тогда Циммер взмахнул смычком — и та же мелодия грянула по нервам
толпы, но на этот раз полным, торжествующим хором. От волнения, движения облаков и волн, блеска воды и дали девушка почти не могла уже различать, что
движется: она, корабль или лодка — все
двигалось, кружилось и опадало.
Мы въехали в город с другой стороны; там уж кое-где зажигали фонари: начинались сумерки. Китайские лавки сияли цветными огнями. В полумраке
двигалась по тротуарам
толпа гуляющих; по мостовой мчались коляски. Мы опять через мост поехали к крепости, но на мосту была такая теснота от экипажей, такая толкотня между пешеходами, что я ждал минут пять в линии колясок, пока можно было проехать. Наконец мы высвободились из
толпы и мимо крепостной стены приехали на гласис и вмешались в ряды экипажей.
Тем не менее вопрос «охранительных людей» все-таки не прошел даром. Когда
толпа окончательно
двинулась по указанию Пахомыча, то несколько человек отделились и отправились прямо на бригадирский двор. Произошел раскол. Явились так называемые «отпадшие», то есть такие прозорливцы, которых задача состояла в том, чтобы оградить свои спины от потрясений, ожидающихся в будущем. «Отпадшие» пришли на бригадирский двор, но сказать ничего не сказали, а только потоптались на месте, чтобы засвидетельствовать.
Поэтому
толпа уж совсем было
двинулась вперед, чтоб исполнить совет Пахомыча, как возник вопрос, куда идти: направо или налево?
Она стояла сначала в середине
толпы за перегородкой и не могла видеть никого, кроме своих товарок; когда же причастницы
двинулись вперед, и она выдвинулась вместе с Федосьей, она увидала смотрителя, а за смотрителем и между надзирателями мужичка с светло-белой бородкой и русыми волосами — Федосьиного мужа, который остановившимися глазами глядел на жену.
Он равнодушно смотрел сорок лет сряду, как с каждой весной отплывали за границу битком набитые пароходы, уезжали внутрь России дилижансы, впоследствии вагоны, — как
двигались толпы людей «с наивным настроением» дышать другим воздухом, освежаться, искать впечатлений и развлечений.
Блестящая
толпа человек в двести
движется через «говорильню», «детскую» и «фруктовую» в большую столовую, отделенную от клуба аванзалом.
По окончании акта студенты вываливают на Большую Никитскую и
толпами, распевая «Gaudeamus igitur», [«Итак, радуйтесь, друзья…» (название старинной студенческой песни на латинском языке).]
движутся к Никитским воротам и к Тверскому бульвару, в излюбленные свои пивные. Но идет исключительно беднота; белоподкладочники, надев «николаевские» шинели с бобровыми воротниками, уехали на рысаках в родительские палаты.
В тумане
двигаются толпы оборванцев, мелькают около туманных, как в бане, огоньков. Это торговки съестными припасами сидят рядами на огромных чугунах или корчагах с «тушенкой», жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой, которую больше называют «собачья радость»…
Экипажей было меньше, мрачные
толпы народа стояли на перекрестках и толковали об отравителях; кареты, возившие больных, шагом
двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от черных фур с трупами.
Впереди
толпы были три женщины; две из них были удивительно хороши собой, и не было ничего странного, что за ними
двигается столько поклонников.
Толпа загалдела вся разом и
двинулась к Мельникову дому. Задние подталкивали передник. Анфим забрался в сани и умолял Михея Зотыча уезжать.
За ними
двинулась было на смолокуровский двор
толпа горожан и работных людей, но бдительный градоначальник не пустил их.
Поздно, к самой полно́чи, воротился на баржи приказчик. Безмолвной, тяжко вздыхающей
толпой бурлаки его обступили.
Двигаясь важно к казенке, отрывисто молвил Василий Фадеев...
И днем и ночью на главных улицах ошалевшего города стояла,
двигалась и орала
толпа, точно на пожаре.
Толпа решила — идти, и вся она прямо со двора
двинулась в порядке через Дворцовый мост по Невскому.
Я попал в
толпу, как раз когда она
двинулась уже к выходу.
Стрелки выстроились. На балконе того дома, где жил попечитель, показалась рослая и плотная фигура генерала. Начались переговоры.
Толпа все прибывала, но полиция еще бездействовала и солдаты стояли все в той же позиции. Вожаки студентов волновались, что-то кричали
толпе товарищей, перебегали с места на место. Они добились того, что генерал Филипсон согласился отправиться в университет, и процессия
двинулась опять тем же путем по Владимирской и Невскому.
В
толпе могучих сыновей,
С друзьями, в гриднице высокой
Владимир-солнце пировал;
Меньшую дочь он выдавал
За князя храброго Руслана
И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал.
Не скоро ели предки наши,
Не скоро
двигались кругом
Ковши, серебряные чаши
С кипящим пивом и вином.
Они веселье в сердце лили,
Шипела пена по краям,
Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям.
Толпы врагов
С зарею
двинулись с холмов...
По городу грянула весть, что крест посадили в кутузку. У полиции весь день собирались
толпы народа. В костеле женщины составили совет, не допустили туда полицмейстера, и после полудня женская
толпа, все в глубоком трауре,
двинулась к губернатору. Небольшой одноэтажный губернаторский дом на Киевской улице оказался в осаде. Отец, проезжая мимо, видел эту
толпу и седого старого полицмейстера, стоявшего на ступенях крыльца и уговаривавшего дам разойтись.
Медленно
двигаясь,
толпа вышла на улицу, вытянулась во всю ее длину и наконец скрылась из моих глаз.
Вдруг поднялся глухой шум и топот множества ног в зале, с которым вместе
двигался плач и вой; все это прошло мимо нас… и вскоре я увидел, что с крыльца, как будто на головах людей, спустился деревянный гроб; потом, когда тесная
толпа раздвинулась, я разглядел, что гроб несли мой отец, двое дядей и старик Петр Федоров, которого самого вели под руки; бабушку также вели сначала, но скоро посадили в сани, а тетушки и маменька шли пешком; многие, стоявшие на дворе, кланялись в землю.
В осажденном городе Севастополе, на бульваре, около павильона играла полковая музыка, и
толпы военного народа и женщин празднично
двигались по дорожкам. Светлое весеннее солнце взошло с утра над английскими работами, перешло на бастионы, потом на город, — на Николаевскую казарму и, одинаково радостно светя для всех, теперь спускалось к далекому синему морю, которое, мерно колыхаясь, светилось серебряным блеском.
В Ключевском заводе уже было открыто свое волостное правление, и крепостных разбойников отправили туда. За ними
двинулась громадная
толпа, так что, когда шли по плотине, не осталось места для проезда. Разбойники пришли сами «объявиться».
Галдевшая у печей
толпа поденщиц была занята своим делом. Одни носили сырые дрова в печь и складывали их там, другие разгружали из печей уже высохшие дрова. Работа кипела, и слышался только треск летевших дождем поленьев. Солдатка Аннушка работала вместе с сестрой Феклистой и Наташкой. Эта Феклиста была еще худенькая, несложившаяся девушка с бойкими глазами. Она за несколько дней работы исцарапала себе все руки и едва
двигалась: ломило спину и тело. Сырые дрова были такие тяжелые, точно камни.
Они не могли
двигаться среди этой
толпы, чтобы согреться, и в их голocax, тянувших по очереди унылую песню, слышалась безотчетная жалоба физического страдания и полной беспомощности.
Я
двигался посредине рва, с трудом лавируя между сидящими и прибывающими новыми
толпами со стороны скачек.
Мать видела, что лицо у него побледнело и губы дрожат; она невольно
двинулась вперед, расталкивая
толпу. Ей говорили раздраженно...
Стало тихо, чутко. Знамя поднялось, качнулось и, задумчиво рея над головами людей, плавно
двинулось к серой стене солдат. Мать вздрогнула, закрыла глаза и ахнула — Павел, Андрей, Самойлов и Мазин только четверо оторвались от
толпы.
По коридору
движется шумная, разнообразно одетая студенческая
толпа (формы тогда еще не было).
Во всеобщей суматохе жандармский офицер и два-три солдата, спертые со всех сторон, обнажили сабли. Это уже переполнило чашу ярости и раздражения. Снова раздались крики: «Войско вон! полиция вон!» — и
толпа уже смело
двинулась к выходу из улицы.